Лебедихутор краснодарского края

Байка десятая, про год невезучий, семерых Касьянов, и про все такое прочее

Не все проказы и шалопайства братьев-касьяновичей кончались благополучно. Бывало всякое. Как говаривал дед Игнат, не все коту масленица, бывает и великий пост, не все собаке в рот, бывает и в лоб… А на всякую удачу бывает своя незадача.

Вздумал как-то самый заводной из них, тех братьев, Касьян «молодой», соорудить крылья и попробовать на них полетать. Слышал он от приезжих на мельницу казачков, что такое где-то уже было, и вроде даже не раз. Тут главное, чтобы те крылья были по мере, и чтобы ими научиться «править». Он измерил длину голубя – от головы и до хвоста, и длину его крыльев. Оказалось, что птичье тулово немного короче крыльев. У «горобця» (воробья) был тот же фокус. Так что с «мерой» было почти все ясно… Вместе с братом Спиридоном изготовили две рамы подходящего размера, обтянули их бычьей шкурой. Получились «дужэ цикави крыла» – широкие у основания и сужающиеся к концам. С внутренней стороны у них было по две петли – в ближние просовывались руки, а за дальние надо было держаться. Для того, чтобы крылья не спадали с рук, ближние петли стягивались двумя «учкурами» (шнурами) на спине «летуна» и на груди.

– Добри булы крыла, – подчеркивал дед Игнат, который сам их, естественно, не видел, но в детстве «бачив» постолы, сделанные из той бычьей шкуры, что некогда служила их главной частью. Чувствовалось, что он и сам был бы не прочь взмахнуть теми «крылами», да и улететь… Куда? Не важно, куда… Важно улететь…

Оставалось научиться ими «править». Как наши хлопцы не приглядывались к летающим созданиям, – разгадать их секреты «на погляд» не удавалось. Дело решить могла только практика… Не получив ожидаемого удовольствия от спуска на тех крыльях с забора и ворот, братья присмотрели высокую крышу мельничного сарая-склада, откуда и совершили последние в их испытательной страде прыжки-«полеты».

Касьян, сделавший это первым, «стрыбнув» с разбега, и удержал крылья в нужном положении, почему, вероятно, его опыт оказался относительно удачным. Спиридон же, прыгнувший с самого края, крылья должным образом не расправил, и приложился к матушке земле весьма крепко, сломав при этом ногу. И, хотя срочно призванный за чарку доброй терновки костоправ и сказал Касьяну-старшему, отцу «летунов», что все будет «ладом», и рана «засвэрбыть як на собаци», – Спиридон с полгода ходил с костылем, а хромым остался до конца жизни.

Касьян-старший, раздобрев от той терновки и несколько успокоенный прогнозом костоправа, решил все же наказать главного конструктора тех «крыл», а посему и главного виновника случившегося – Касьяна-младшего.

– Шо ж ты надумав, анцыбуля*, с Богом спорыть? Раз Бог нэ дав нам литать, то не следует того и робыть!

Сын в свое оправдание привел соображение, что Бог создал человеков по своему образу и подобию, а сам он-таки летает…

– Так то ж ангелы бесплотные, нэвира! – возмутился Касьян-старший. – Бачь, якэ вэлыкэ цабэ, с божьими ангелами сэбэ ривня! Дывлюсь, шо так тэбэ нэ вразумыты, так шо нэ прогневайся, бисова анчутка, лягай на лавку, а я пишов за батигом – так воно будэ лучше*.

Касьян-младший не стал ждать обещанного «лучшего», и пока батько ходил за кнутом, выскочил за перелаз и «сховався» в бурьянах. К вечеру сестра Настя нашла его и передала кое-что из съедобы и старый кужух, чтобы братику не было холодно. А на другой день сообщила, что опасность минула: «батько пойихалы в Гривэньску по рыбу и наказалы сынови вэртаця до дому, пока вин там, в бурьянах, нэ закоростывся…»*.

Вторая печальная истории приключилась в том же году и опять же имела отношение к «крылам», но только мельничным. Повествуя об этих событиях, дед Игнат обычно говаривал, что тот несчастливый год был, скорее всего, високосным, а такие годы, как известно, приносят не­счастья. И виноватят в том Касьяна, чей день празднуют 29 февраля – один раз в четыре года. В святцах, уверял дед Игнат, тех Касья­нов, прости, Господи, мала куча. В мае, к примеру, по разным дням раскидано трое, да еще по одному в июне, августе и октябре. А в бедах-напастях виноват один – февральский. Потому как высунулся, наставлял нас дед, первым из всех Касьянов полез на люди со своей святостью. И пошло: Касьян на что ни глянет – все вянет Касьян завистливый, Касьян злопамятный, Касьян скупой... А правды в том – как в решете воды, И 29 февраля тут не причем: в этот день вместе с ним, тем первым Касьяном, в церквах поминают еще трех или четырех святых, и никто не берет на себя грех их за что-то виноватить. Святые, как святые, вечная им память... А теперь о втором приключении. Среди разных забав у подростков, гуртовавшихся около ветряка, была особая азартная игра. Иногда ветер был настолько слабым, что еле-еле крутил мельничные крылья, и тогда хлопцы по очереди хватались руками за конец крыла и вместе с ним медленно поднимались вверх на сажень-полторы от земли, после чего отпускали крыло... И, как во всякой компанейской игре, был здесь свой интерес: кто поднимется выше? Ясное дело, что этого до­бивался тот, кто был похрабрее, половчее. А кому из ребят хотелось ударить в грязь лицом, оказаться худшим, последним? Как говорится, знай наших, и куда конь с копытом, туда и жаба с хвостом...

Забаву обычно прекращал кто-нибудь из взрослых, разгоняя игро­ков незлобивой бранью, что не мешало им вновь и вновь собираться на эти небезопасные состязания.

И вот однажды та "игра" приняла особенно напряженный характер. Среди ее участников оказался "приблудный" паренек, то ли сирота, то ли сбежавший из дома и прибившийся к станице хлопчик. Где он ночевал, никто не знал, тем более, что в летнюю пору под любым кусточком был и стол и дом. А был он не меньшим отчамахой, чем другие казачата, и они охотно принимали его в свой "кагал". Так вот, этот паренек начал в "игре" первенствовать и большей частью, выходить победителем, и когда Касьян-младший вдруг по общему признанию на вершок-другой перегнал его, тот в азарте кинулся к крылу и схватил его не так, как все хватали до него – рука возле руки, а пальцами "в замок". Вот он достиг достаточной высоты, тут бы ему и отцепиться от крыла, но пальцы налились, и он разомкнуть их быстро не смог и пошел выше и выше. Порывом ветра крыло тряхнуло, парень сорвался, попал под удар следующего крыла, его отбросило в сторону и вонзило головой в землю. Сбежавшие к месту происшествия взрослые спасти его уже не смогли – весь изломанный, он тут же на глазах у всех скончался.

Трагедия завершилась генеральной поркой всех ее участников, что­бы поняли "бисовы души", как говаривал дед Игнат, чего можно, а чего не можно, и впредь знали пределы шалопайства.

Наибольшему же наказанию-испытанию подвергся сын кума Тараса – Сашко, вообще не причастный к катанию на крыльях "млына" в виду своей уже допризывной великовозрастностью! Дело в том, что когда настало время хоронить того хлопчика, станичный поп отказался его отпевать без дозволения полиции: и покойник, мол, был неизвестным, и смерть его была насильственной, мало чего: "может його пхнув кто с того ветряка...'". Короче, было решено до прибытия следствия гроб с телом убиенного не закапывать, а для порядка выставить у могилы с гробом сторожу. И надо ж было такому случиться, что первое же ночное дежурство выпало тому самому Сашку...

Ночь выдалась "мисячна", то есть светлая, лунная. Сашко, поудоб­нее расположившись на земляном бугре у раскрытой могилы, так, что ему были хорошо видны и гроб, и кладбищенские окрестности, без вся­кого интереса созерцал округу... Было тихо, покойно, и ничего не пред­вещало такого, чтобы тревожного, хотя вряд ли его мысли в окруже­нии могильных крестов были веселыми, но и особых страхов, по его рассказам, он не испытывал, хотя и чувствовал себя тоскливо. Часа через три его стало клонить ко сну, и он, успокоив себя тем, что охраняемое им "добро" вряд кому понадобится, не стал сопротивляться сладкой дреме....

Когда же он окончательно погрузился в сон, на "сцене" появился третий персонаж – станичная дурочка, тихопомешанная, добрейшая "тетка Тимошенчиха". Это была маленькая, высохшая от болезней и вечно бормочущая что-то себе под нос старушка... И вот, та "Ти­мошенчиха", прослышав о смерти хлопчика, пришла с ним проститься и высказать ему свои добрые напутствия. Спустившись в могилу, она сдвинула гробовую крышку и, приподняв покойника, начала говорить ему утешительные слова... Нет, чтобы тому тарасовому Сашку прос­пать все это, ан нет, бдительный страж "прокынувся" (проснулся) от сна и с ужасом увидел, понял, осознал, что покойник встал из гроба и что-то говорит.

Сашко вскочил и опрометью кинулся прочь, куда глаза глядят, а глаза его вовсе и не глядели туда, куда он бежал. Как бешеный ломовой битюг, он по пути свалил не один десяток подгнивших старых деревянных крестов и в саманном заборе пробил дыру, после чего упал, вскочил и далее побежал более осмысленно и целе­устремленно – до родной хаты... Дыра в кладбищенском заборе потом долго называлась "сашковым лазом"...

По словам деда Игната, страх у того Тарасова Сашка не проходил несколько дней, пока "добри люды" не посоветовали пойти до "бабки-шептухи".

В старину болезней было мало. Не считая ран и ушибов, была простуда, лихорадка, случалось, болели животом, иногда головой... Народ все больше был здоровый, креп­кий. В лекарях особой нужды не было, поэтому их, лекарей, и было мало. Так, один на две-три станицы. Это сейчас развелось докторов разных, как птах на ниве, и каж­дому, пошучивал дед Игнат, давай отдельную свою болезнь, другую он не лечит. Вот и получается, что чем больше лекарей, тем больше болезней. Надают столько лекарств, порошков, пузырьков, таблеток, и "вси трэба зъисты". Ну кто все это выдержит? Если позволяет здоровье, можно, конечно, любое лечение выдюжить, а если того здоровья мало, если ты хворый? Отож от тех таблеток ноги и протянешь...

А еще в старину бывал "сглаз", – так это уже по душевной части, или, как сейчас скажут – по нервам. От "сглаза" и всего такого, не­понятного ходили к ведунам, бабкам, гадалкам и теткам, которые не были ведьмами в полной мере, а так – "ведьмачили"...

Вот и Сашка спровадили к такой бабке-шептухе. Как он потом не раз рассказывал братьям-касьяновичам, та посадила его под иконы, посмотрела ему в очи, постучала костлявым пальцем по лбу и за уша­ми, и сказала, что, мол, ничего, будет казак жить и будет казаковать, вот только надо ему "вылить переполох".

На плечо больному поставили "тазок" с холодной водой, и бабка наказала держать его крепко, чтобы "живая вода" до времени не про­лилась на землю. Она долго шептала и периодически постукивая у пар­ня за ушами, крестила ему лоб. Затем выстригла из его нечесаного чуба пучок волос, бросила в "тазок" и вылила туда воск, натопленный из свечей, оставшихся от "Великого дня" (Пасхи). При этом она гром­ко произносила какие-то заговорные слова, которые Сашко потом всю жизнь силился вспомнить, но так и не вспомнил. Ему было велено "тыхэсэнько" снять тазик с плеча и поставить на скамейку. В холод­ной воде плавал "переполох" – восковая фигурка, отдаленно напоми­нающая человечка, может, ту самую станичную дурочку "тетку Тимошенчиху". Так или иначе, но Сашко почувствовал облегчение и уже следующую ночь спал спокойно, а еще через день со смехом рассказывал о своих ночных приключениях на кладбище. Такова была сила "баб­ки-шептухи", дай ей Бог на том свете всего, чего ей хотелось на этом, но не смоглось...

– Да, год на год не приходится, сокрушался дед Игнат, то счастье, то несчастье... Была бы удача – на удачу казак на необъезженного коня садится, на неудачу – его смирная коняка бьет. Но и при удаче – меньше дурости, лихачества... Счастье – оно не кляча, хомута не натянешь.

– А семь Касьянов в календаре, – вздыхал дед Игнат, – все же многовато. Хватило бы и двух – одного зимнего, другого – летнего. Ну, та цэ дило* Божье, нэ нам про то судыть-рядыть, нэ нам, просты Господы, сумниваця...

Чертенок, бесенок.

Так тож ангелы бесплотные, безбожник! Ишь, каков великий бычок, себя с божьими ангелами ровняет! Вижу, что так тебя не вразумить. Так что не обижайся, чертов бесенок, ложись на лавку, а я пошел за кнутом.

Отец поехал в станицу Гривенскую за рыбой и велел сыну возвращаться домой, пока он там, в бурьянах, не покрылся коростой.

Это дело

Комментарии:



Разрешённые теги: <b><i><br>