Лебедихутор краснодарского края

Байка двадцать пятая, про «рэпаного» казака «гильдейского» и его гостевание в российской столице

Был у нашего деда Игната родич, не кровный, но весьма близкий – родной брат мужа материной сестры Никита Фоменко, или, как он сам себя величал – Мыкыта Хвомэнко. По нынешним понятиям – десятая вода на киселе, ну может, пятая, но в те времена – хоть и «через дорогу навпрысядку», но – родич, дядько Мыкыта. Тем более, что он постоянно кого-то крестил, сватал, женил, выдавал замуж и тому подобное – любил эти события, понимал в них толк и был всегда на них коноводом. Без него, как говорится, не святилась никакая вода…

Унаследовав от своего батьки довольно серьезное торговое дело (Фоменки держали «ссыпку», т.е. скупали зерно и снабжали им других оптовиков), Никита приумножил его и получил «гильдию», чем очень гордился и в похмелье куражился: «Я гильдейский купец и рэпаный казак». Иногда путал определения, и тогда у него получалось: «гильдейский казак и рэпаный купец», что означало уже высокую степень «похмелюги» и что с возлиянием «трэба завьязувать».

«Рэпаный» – значит «потресканный», то есть весьма старый, морщинистый, кондовый, долженствующий вызывать особое уважение.

В трезвом бытии он слыл отменным организатором, рассудительным, весьма практичным хозяином и добрым, незлобивым человеком, в подпитии же в нем прорезывалась романтическая жилка и он бывал способен на непредсказуемые действа. Так, в памяти потомков сохранился рассказ, как он, будучи в Киеве, после пятой-десятой «пляшечки» доброй терновки, которую весьма почитал, зашел в «зверныцю» (зверинец) и попытался покататься на страусе. Та худоба ему понравилась своим представительным видом, и Мыкита решил, что ее было бы в самый раз использовать как тягло. Однако, гордый страус скорее всего так не думал, и когда «рэпаный» казак вскочил на его спину, он его сбросил и, отскочив в сторону, возмущенно застрекотал. Его возмущение Мыкита вполне понял и одобрил, но в соседней загородке находился пеликан («птыця-баба», как называл сие создание сам «Хвомэнко»), который, косясь на страуса и его незадачливого наездника, широко открыл клюв, подняв его вверх по свойственной этим птицам навычке.

– А-а, так ты, бисова баба (1) , ще будэшь смияця над рэпаным казаком! – загорелся Мыкыта и перелез за ограду к незадачливой птице. А нужно сказать, что был он левшой (правая рука у него «сохла») и левой рукой мог не только подписывать бумаги, но и весьма успешно «тюкать» кувалдой в кузне. Короче, Мыкыта, как он сам говорил, «добрэ вризав» пеликану по его неумной голове именно левой, что и было специально отмечено в полицейском протоколе по случаю того проступка. Отягчающим обстоятельством происшествия было то, что несчастный насмешник-пеликан «с непривычки», как объяснял наш герой, «тут жэ загнувся». Дело кончилось чималым штрафом, против которого «гильдейский казак» никак не возражал – власть он почитал, особенно полицейскую: власть – она от Бога, а с Богом спорить – йижака ковтать (ежа глотать).

Санкт-Петербург, вид на Николаевскую набережную и Николаевский мост, 1900-е годы

Потерпев неудачу с приручением страуса, дядько Мыкыта купил двух верблюдов, на которых в Славянском порту потом долгие годы подвозили всякую кладь. Главным же достоинством этих животных считалась их способность оплевывать обидчиков, причем, исключительно метко. Хозяин не возбранял хлопцам поддразнивать двугорбых, доводя их ко всеобщей радости до карательного плевка.

А еще дядько Хвомэнко держал у себя на подворье вóрона, подобранного где-то в дальних путях-поездках.

– Кажуть, шо ця птыця, – говаривал Мыкыта, – дужэ жэвуча – живэ трыста годив. И цэ трэба провирыть: можэ брэшуть!..

И вот этот родич приехал как-то в Петербург и, провернув свои торговые дела, явился проведать племянника, то есть нашего деда Игната, и купно – остальных станичников-конвойцев. Как водится, он привез поклоны и приветы от знакомых и родственников, а также гостинцы и подарки. Не размениваясь на мелкие радости, «гильдейский купец» передал отцам-атаманам бочонок паюсной икры, а рядовым – два бочонка: один, естественно, с салом, а другой с каспийской селедкой «заломом». Сам он больше любил местную – керченскую селедочку, но по его понятиям она мало годилась для подарка – была мелковата. А вот «залом» в самый раз: глядишь, и душа радуется – сплошной смак в аршин длиной… И нужно отдать ему должное – казаки оценили приношение и навалились именно на «залом» – хотелось чего-то солененького, неказенного.

Покалякав с земляками, дядько Мыкыта отпросил племянника и его двух ближайших друзей-станичников отобедать с ним «в номерах».

– Гулять будэмо дома, – говорил Мыкыта, – в чужом краю ударяця в загул непотрибно и гришно… А посыдить зэмлякам за столом-обидом нэприминно трэба (2) …

И это был «крепкий» обед, о нем дед Игнат с удовольствием вспоминал всю «остатнюю» жизнь.

У самой гостиницы крутился красномордый полицейский чин – дядько сунул ему серебряную монетку, и тот с готовностью взял под козырек. Лишь только вошли они в здание, как к «гильдейскому купцу» подлетел, словно на крылышках, служитель и подобострастно вопросил дядьку Мыкыту, чего он соизволил бы пожелать.

– Обид, – коротко бросил тот. – Из дванадцати кушаний на чотыри пэрсоны, – он кивнул на своих гостей. – Но до того… чотыри тазка, Зосим салахвэтив и… раз-два… гм… и шестнадцять бутылок… того, як його… шампаньского… Про остальнэ скажу потом…

– Нам шампаньского нэ трэба, – хотел было остановить его племянник, – мы нэ звычни (3) …

– Знаю, – нетерпеливо отмахнулся дядько. – Пыть будэмо горилку, або щэ шо, а як есть горилка, то и в аду нэ жарко… А цэ – для другого… Пишлы! (4)

И не успели наши казачки-мужички войти в номер, как на столе засверкали высоченные бутылки.

– Значить, так, хлопци, – сказал дядько, – кажному взять по тазку и вылыть в його по чотыри пузыря цого паньского пытия (5) …

Он показал, как откупоривать шампанское, и когда братва с веселым шумом наполнила им тут же поданные тазики, велел поставить их на пол против себя и снять чоботы и онучи.

– Паны в шампаньском купають нэпотрибных дивок, – пояснил Мыкыта, нам будэ нэ гришно охолонуть свои натружэни ногы в ции дужэ благородни пакости… Плюнэмо на йии благородство, хай йим, панам, икнэця! (6)

Переглянувшись, казаки выполнили пожелание хозяина – чудить так чудить!

– Ось так будэ добрэ, – крякнул Мыкыта. Тем временем в номере появился служитель с перечнем готовых блюд-закусок. «Гильдейский» отмахнулся: – Нэ надо, – сказал он. – Будэмо обидать нэ по пысаному… Значить так, для почину давай нам четвэрть водкы с пэрцем и всяку милку закуску… И шоб там помымо ковбасок-васэлёдок була дычина. Така лэгосенька дычина, нэ лосятына-кабанятына, а тэ… Шо у вас е? (7)

– Фазаны, перепела, рябчики, – согнулся в поклоне официант.

– Стой! Нэсы по тры пэрэпэла, нэ объидаця ж нам… И ту, як там йии… солянку, о!

– Солянка – цэ вроди нашого борща, – пояснил он гостям. – Борщ кацапы варыть нэ умиють, а солянку – нычого, йисты можно… И щэ… ось тих, як йих… манэнькых таких варэныкив з мьясом! (8)

– Пельменей, – догадался официант.

– Эгэш, хай будуть пэлмэни…

Затем он заказал зажарить «шмат мяса» фунтов на двенадцать, и еще что-то, а когда служитель заявил, что заказывать можно все, что угодно, Мыкыта встрепенулся:

– Так такы и всэ? Тоди пиджарь нам на олии цыбули и дай нам отварного буряка на тим же масли. Запысав? Ну и добрэ… (9)

А после ухода официанта он злорадно сказал казакам:

– Ось побачите, як воны найдуть нам ту цыбулю и той буряк, йилы бы воны цю страву сами всю остатню жизнь! (10)

Когда на столе появилась горилка и первые закуски, «гильдейский» дядько пожелал, чтобы после солянки и третьей или четвертой «пляшечку» пригласили музыкантов:

– Одного с бандурой, абож со скрыпкой, а другого с сопилкой – цэ така дудка с дирками…

– Флейта?

– Хай буде хлейта, – согласился дядько. – И шоб заигралы шо набудь жалостливэ, такэ, шоб бэз пэрця достало до сэрця… А як мы йих отпустымо, хай заходэ трубач… И на вэлыкои труби продудыть нам шось такэ… вэлыкэ, пидъёмнэ, иерихоньскэ! (11)

И начался, что называется, пир горой, хотя дядько Мыкыта и прозвал это событие обычным обедом «при любезных гостях». Сняв черкески, казаки помыли в шампанском ноги и по примеру хозяина вытерли их салфетками, переобулись в принесенные служителями легкие чувяки. Перекрестившись, приняли по первой, и пошло-поехало… Посреди обеда в номер ввалились музыканты и по дядькиной просьбе сыграли нечто очень печальное, душещипательное. Скрипач выводил что-то такое жалостливое, что всем по пьяному делу захотелось всплакнуть, и дядько Мыкыта действительно прослезился, обхватив руками свою чубатую хмельную голову… Потом выпили за «жытьтя нашэ горэмычнэ» и за «пронэсы, Господи, мымо нас пагубу злу и нэмоготу тэлэсну…». После чего высоченный и очень «сурьезный» трубач на своем инструменте, отчищенном до золотого блеска, воспел хвалу бытию земному и славу благодати небесной… Дядько Мыкыта воспрял духом, а по его примеру и его «разлюбезные гости», за что тоже была принята на сердце очередная «пляшечка» доброй горилки…

И были скушаны на том обеде запеченные в сметане карасики, и сваренные в соленой воде большущие раки-омары, и «пирижэчкы з мъясом», с капустой, и еще какие-то яства. И конечно же, вареники со сметаной, много вареников, кто сколько хотел, «от пуза»…

Где-то к концу обеда явился официант, явно сконфуженный, и попросил «расталдычить» ему повнятнее и, по возможности, подробнее, что есть такое «цыбуля» и, естественно, «буряк». Ибо в припасах ресторана такой съедобы нет, и они уже посылали в соседние с просьбой выручить, но и те оказались бессильными перед таким «закрученным» заказом.

– А шо я вам казав! – торжественно воскликнул дядько. – Они бисовы кацапы-москали нычого нэ соображають в здоровых людских харчах! А за всэ им давай копийку, и копийку билэньку, чорнэньку на дух нэ пэрэносять! Ладно, – сжалился он, – обийдэмся бэз цыбули и бэз буряка, знимаю заказ! А замисто його ось прынэсы нам, любэзный, по ананасу! Надиюсь, шо хоть ця чипуховына у вас нэ пэревылась! Тилькэ нэсы йии в натуральному облычьи, шоб каждый побачив, шо цэ такэ! (12)

«Чепуховина» тут же появилась на столе, а как ее есть – казаки не знают. По словам деда Игната, ягода эта для них была очень непривычной: продолговатая, в два кулака, покрыта жесткой шкурой, квадратиками, на манер, прости, Господи, черепахи. А вверху – зеленый чуб, такой пучок твердющих колючих листьев. Дюже чудна «фрукта»…

Дядько Мыкыта показал, как к ней подступиться: надо срезать «чуб», а потом сверху вниз ножом очистить от шкуры. И небольшими скибками потрошить тот ананас до конца. Вкусом «ягода» оказалась не так уж и знатной, что-то вроде дыни с малиной… В общем – так себе...

– Можэ, – вздыхал дед Игнат, – мы того ананаса йилы нэправильно (13) .

И пояснял, что панам, к примеру, ананас подают уже аккуратно ошкуренным и распластованным, так что удовольствия они от этой диковины получают еще меньше. Так им же – дед сам это видел! – и кавун (арбуз) подают на тарелочке порезанными кусочками, и едят они его серебряной вилочкой. Да разве ж его можно так есть! Кавун – он же тогда кавун, когда его в руках покрутишь, пощелкаешь пальцем, а только тронешь его ножом, как он тут же лопнет с хрустом и по столу потечет розовый медовый сок… А еще краше, прямо на баштане (на бахче, то есть) сорвать, какой на тебя смотрит, свежий, с восковой росой по шкуре, и кулаком – хр-рясь!.. Вот то кавун, вот то чудо-ягода, самим Богом сотворенная на потребу и вкушение грешным человеком.

Скорее всего, ананас на его родной ниве тоже едят как-нибудь «по-местному», по-простому, и от того он, может, там и по вкусу тоже «чудо-ягода»… Но и так расправляться с тем ананасом, как показал им «гильдейский» дядько Мыкыта, тоже неплохо, потому как был тот способ все же ближе к натуре. Не вилочкой же…

Дед Игнат любил вспоминать, как перед самым концом их обеда в номер зашел служка и слил из тазов шампанское, в котором казаки мыли ноги, в зеленое ведро с красной деревянной ручкой. А потом, когда все они, отобедав, вывалились на улицу, дед Игнат увидел, как служка вручил то самое ведро ярыжкам, толпившимся у крыльца гостиницы, и те со смаком поглощали дармовое вино… Служка сказал, что босяки за такую услугу угодливо выполняют любое мелкое задание – двор подметут, сбегают, куда надо. Чего людям не спроворить услугу, когда она им в радость. Кто чужой радости не рад, тот себе враг…

На выходе из гостиницы казаков проводил, встав «во фрунт» все тот же полицейский чин. Дядько Мыкыта ему одобрительно улыбнулся и дал «на чай» полтинник – он уважал полицейскую власть.

Для доставки к месту службы своих любезных гостей, ненаглядных станичников, Мыкыта нанял двенадцать пролеток на красных колесах, в первую он сел сам с племянником, во вторую усадил его друзей, в третью положил свою шапку, остальные извозчики должны были следовать позади, не отставая, чтобы, не приведи, Господь, вся эта кавалькада не разорвалась в уличной сумятице, и тем не нарушила стройную торжественность задуманного шествия.

Цокая подковами по каменной мостовой, добрые кони домчали до гарнизона, где Мыкыта поцелуйно распрощался со своими гостями, перекрестив каждого и пожелав им всем благополучия в этой и последующей жизни, где им не раз еще придется встретиться. «Там» же мы все будем, только не сразу и не по добровольному стремлению. Да и как туда особенно стремиться, когда на этом свете есть такие блага, как вареники со сметаной, ананасы с зелеными «чубами», да кавуны красноспелые, сочные и сладкие, как солнцевидный пчелиный мед.

В Петербург дядько Мыкыта больше не наведывался. Да, может, ему и не надо было того – память о себе он оставил долгую… Что ж – добрым деяниям и добрая память.

  1. Бабá – пеликан.
  2. - Гулять будем дома – в чужом краю ударятся в загул непотребно и грешно. А посидеть с земляками за столом-обедом непременно нужно…
  3. Нам шампанского не нужно, мы не привычны.
  4. Знаю. Пить будем водку, потому если есть водка, то и в аду не жарко. А то для иного. Пошли!
  5. Значит так, хлопцы. Каждому взять по тазику и вылить в него по четыре пузыря того панского питья.
  6. Паны в шампанском купают непотребных девок. Нам же будет не грешно охладить свои натруженные ноги в этой сильно благородной пакости. Плюнем на их благородство, пусть им, панам, икнется!
  7. Будем обедать не по-писанному. Значит, для почина давай нам четверть водки с перцем и всякую мелкую закуску. И чтобы помимо колбасок-селедок была дичина. Эдакая легкая дичина, не лосятина-кабанятина, а это… Что у вас есть?
  8. Неси нам по три перепела – не объедаться же нам. И эту, как ее – солянку, о! Солянка – это вроде нашего борща. Борщ москали варить не умеют, а солянку, ничего, есть можно… и еще.. вот таких, как их – маленьких таких вареников с мясом!
  9. Так-таки и все! Тогда поджарь нам на постном масле цыбули и дай нам отварного буряка на том же масле. Записал? Ну и хорошо!
  10. Вот увидите, как они найдут нам ту цыбулю (т.е. лук) и тот буряк (т.е. свеклу), ели бы они ту еду всю оставшуюся жизнь!
  11. Пусть будет флейта… И чтобы заиграли что-нибудь жалостливое, такое, чтобы без перца достало до сердца… А как мы их отпустим, пусть заходит трубач и на большой трубе продудит нам что-то такое… великое, подъемное, иерихонское.
  12. А что я вам говорил?! Эти чертовы кацапы-москали ничего не понимают в здоровых людских харчах! А за все им давай копейку, и копейку беленькую, черненькую они не переносят! Ладно, обойдемся без цыбули и без буряка, снимаю заказ! А вместо того принеси нам, любезный, по ананасу! Надеюсь, что эта чепуховина у вас не перевелась! Только неси нам ее в натуральном обличье, чтобы увидеть, что это такое!
  13. Может, мы того ананаса ели неправильно.

Комментарии:



Разрешённые теги: <b><i><br>