Лебедихутор краснодарского края

Байка пятнадцатая, про «водопхай», благодатные травы и овощи, про борщ – Царь-еду, а также про «бикет», что умным дуракам – школа

– А щэ про моего батька ходыв слушок, что якшается он с нечистой силой, – улыбаясь, говаривал дед Игнат и тут же отмахивался рукой от того «слушка», – то всэ брэхня и бабськы нэдодумки! Просто вин був людына пытлыва и хытроумна, нэ в прымир нам, остатьным чоловьягам… (1)

Основания к «слушку», вероятно, были. Батько, побывав на войне и пройдя турецкие и кавказские земли, ходил с чумацким обозом в Крым, а потом и до самого Киева, с таким же обозом «промандрував» соляным шляхом через южную Россию до Саратова и до Казани, по Волге спустился до Астрахани, и путями незнаемыми возвратился на Кубань, – «через калмыков», чечен и прочих «азиятов», как тогда обобщенно именовали многочисленные народы Кавказа и дальнего Приволжья-Заволжья. Совершил он к концу жизни паломничество в Святую Землю, к гробу Господню, но про то особая байка, про то в другой раз, «як дийдэ ряд»…

Он неплохо говорил по-черкесски, имел в закубанских аулах кунаков и, как гласила молва, пользовался у черкесов дружеским расположением.

Насмотревшись в дальних и ближних местах всякого разного, он кое-что из виденного пытался повторить у себя дома, около «ридной хаты». При этом он не изобретал нечто совсем фантастическое – «круглее колеса», нет, его нововведения всегда имели практическое применение. Первое, чем он удивил станичников, было сооружение на Ангелинском ерике водяного колеса, которое вертелось нескорыми водами степной речки, в прикрепленные к нему черпаки поднимали воду и выливали ее в короб. Далее та водичка по желобам самотеком направлялась вдоль капустных рядков. Выдергивая одну за другой деревянные затычки в желобах, Касьян поочередно орошал свою капусту, начиная с дальних пределов огорода. Посмотреть на Касьянов «водопхай» приходило немало любопытных. Деды трясли чубами и попыхивали люльками, степенно обсуждая его полезность, вспоминали о слышанных ими технических чудесах, которыми, как известно, славятся заграничные земли.

Если водяное колесо станичники восприняли как диковину и чудачество, то многим пришлась по вкусу другая затея Касьяна – третья пара колес к мажаре для перевозки сена и соломы. У хлеборобов-казаков шло негласное состязание: кто воздвигнет больший воз той же соломы. К тележным бортам крепились решетчатые «драбыны» (лестницы), подпиравшиеся удлиненными люшнями – вертикальными жердями, нижними концами упиравшимися в оси. Навалит казачина на такую мажару гору сена-соломы, сам заберется на верхотуру с длинной хворостиной и – «цоб, цабэ, пишлы, родимые!». И идут потихоньку волы, таща за собой скирду не скирду, а полскирды, это точно… А иной исхитрится наложить такой возище, что самому страшно забираться на такую высоту-высотищу, идет рядом со своим тяглом, держась за налыгач…. И вдруг тебе – третья пара колес! Так теперь же можно удлинить мажару, да и без опаски увысить поклажу ежели не до неба, то до полнеба… Красота-красотища! Цоб-цабэ, знай наших!

И самые форсистые, «завзятые» казачки один за другим стали прилаживать к своим мажарам третьи колеса, остальным на удивление и зависть. И всем было хорошо, хотя тем же волам – им же не иначе, как приятно «тягнуть» за собой гору, – главное, с места сдвинуть эту великолепную поклажу, а дальше иди себе и иди… А позади тебя колышется, но не валится гора Араратская свежего сена-соломы!

А какие у батьки Касьяна волы были – загляденье! Сами кряжистые, рога – руками не обхватишь, ноги – что дубы мореные, копыта («ракотыци») – ведерные казаны, а шкура – «ривнэсэнька та билэсэнька» (2)! И силища у тех волов, что у паровиков, не меньше… Касьян на спор, бывало, сцеплял две, может и три мажары с соломой и его бычки хоть бы что, поднатужатся, «цоб, цабэ, бодай вам!». И потянут ту сцепку за здорово живешь. Им удовольствие, а хозяину – выигрыш, четверть горилки. А уж коли в ярмо поставить третьего – «забильняка» (запасного), – то «нэма такого груза, шоб волы, значить втрех, його нэ взялы. Добри та дэбэли волыкы булы, хай им спомянеця!».

Батько Касьян напридумывал множество разных усовершенствований на своем ветряке. Делами помольными занимался брат – Спиридон, принимал приезжих, вел с ними нужные разговоры-переговоры, выполнял заказы. Касьян же, главный выдумщик и умелец, мастер на все руки, ладил к тому ветряку разные приспособления. Были тут и специальные крюки, поднимавшие мешки с зерном с земли, а то прямо с воза к жерновам, были механические сита для отсева отрубей, работала крупорушка, когда было надо – крутились точильные камни, круглые пилы и многое другое. Рядом с «млыном» Касьян соорудил маслобойню, у которой тоже было свое хозяйство – по обдиру семян подсолнуха и сурепки, их помолу, поджарке и так далее.

На касьяновом подворье постоянно что-то варили, парили, пилили, строгали, сушили, отмучивали, настаивали, перетирали… В разное время года тут варили то патоку, то мыло, обрабатывали кожи, сучили бечевки, плели сети, делали верши, отбеливали холсты и рядна, гнули дуги и колеса, обтягивали их ободьями, ковали коней, бондарили кадушки и «шаплыки», и готовили массу самых разнообразных обиходных вещей как для собственной потребы, так и «на продаж».

Занимались всем этим касьяновы братья, их жены и невестки, очень редко на короткое время брались внаймы люди посторонние, всегда малонадежные, «лэдачи», и потому не желательные. Нанимались всегда на конкретную работу – выкопать яму, сложить стену…

Как рассказывал дед Игнат, до службы крутившийся в этом хозяйственном коловороте, – успевали делать все – пахали («орали») и сеяли, пололи и убирали, ходили за скотом и бесчисленной птицей, занимались всякого рода заготовками припасов, работали на ветряке и около него, успевали поохотиться и порыбачить. А тут еще батько Касьян удумает какую ни то новину…

Вставали, правда, до рассвета, спать ложились с темнотой, а когда, бывало, шла молотьба, то вообще про сон забывали – прикорнут прямо на току, кто где, и снова за дело. Да и то, чтобы дать передых коням, а сами, мол еще отоспимся. И отсыпались, и еще как: в длинные зимние ночи, жалко только, что зима на Кубани короткая – только прошли колядки, а уже и февраль, и закрутилось все по тому же кругу. Пахота под яровые, под огороды, посевная, и пошло-поехало…

В межсезонье неугомонный Касьян тоже не давал никому покоя. Обычно осенью затевал какое-нибудь новое строительство или переделку чего-то, на его взгляд, не такого, каким оно ему виделось. И все знали, что если он ладил «цэгэльню» для производства кирпича, значит, в думках его намечалось возведение чего-то такого, чего у них не было; если из Красного леса завозились бревна – предполагалась их распиловка, обработка и создание чего-то такого, «на шо ще собака нэ гавкав»…

Но подлинную славу и авторитет Касьяну приносили его лекарственные опыты. Причем он по мере своих сил лечил не только людей, но и поправлял здоровье «худобы» – всякой скотине, коням же в особенности. Лечил в основном травами, в которых понимал толк и значение. В начале лета, обязательно в полнолуние, на недельку отправлялся в Закубанье пополнить свои запасы разнотравья. В черкесских аулах у него было немало друзей и добрых знакомых, а с одной семьей – почти родственные отношения. Дело в том, что однажды Касьян, будучи «в городе», как тогда в просторечии именовался Катеринодар, приметил на рынке бродяжного хлопчика лет семи-восьми, явного черкешенка, оборванного и голодного. Подкормив пацана, Касьян узнал, что хлопчик отстал от родных и почти месяц блуждает по базару, надеясь встретить кого-нибудь из своих. Касьян, говоривший по-черкесски, попытался узнать у него, откуда он, из какого аула, кто родители, но черкешонок ничего путем не знал, сказал только, что звать его Хасаном.

– Та нэ вжеш? (3) – обрадовался Касьян. – Ты Хасан, а я – Касьян! Воно, мабудь, «Касьян» и есть по-вашему «Хасан»!

Короче говоря, батько Касьян привез того Хасана, или лучше сказать, Хасанчика, к себе в станицу и при первой же поездке в Закубанье захватил его с собой. У них, у черкесов, с прозвищами большой порядок и там скоро разобрались, к какому роду-племени относится тот Хасанчик, чей он сын, внук, племянник. Через три дня хлопчика обнимал дядько, а еще через день-другой – «ридна нэнька». Ну, а Касьян стал их кунаком и вообще – лучшим из «урусов», как называли азияты в те поры нашего брата-православного.

Так вот, бабка того Хасанчика была знахаркой. У них там, в горах, что ни старуха, то знахарка, а что ни старик, то мудрец, а бывает и пророк… Воздух, говорят, там такой, что к старости человек становится чуть не святым. К солнцу они, опять же, ближе – горы-то высокие. Вот от той старухи батько Касьян и поднабрался знахарской премудрости, даром, что она – басурманка. Господь Бог и басурман для чего-то создал, только нас про то не вразумил…

– Отож там, на нэби, – говаривал дед Игнат, – думаю, нэ дурни сыдять, знають, шо роблядь. Цэ мы тут, на нызу, по своей нэдотэпности гришим и баламутым, нэ признаем другых людэй за людэй, тусуем их, бьем… А воны нас… И нэ будэ за цэ нам прощения можэ до самого страшного суда… (4)

Старуху-черкешенку звали Салтанат. Батько Касьян считал, что это, если по-нашему, то скорее всего «Солоха», а может, еще как. Так что уже нехай будет так, как есть – Салтанат… И ездил он в аул тот неблизкий иногда по два раза в год – весной и осенью, и привозил для здоровья и против всяких болячек засушенную траву, коренья, кору. Собирал их и тут, в своем юрту, лечил родных, близких и дальних. Лечил и учил, при какой хворобе что именно и каким наилучшим способом использовать.

– Нэма такой напасти, – говорил он, – котора нэ имилы бы свою напасть.

Батько Касьян не считал, что только особые, какие-то необыкновенные «средствия» могут помочь болящей «людыне» – вокруг нас растет несчетное число домашних и диких созидателей и накопителей той силы, что благотворно влияет на нас даже тогда, когда мы о том не думаем. «Любой овощ, – говорил он, – лекарство, а сад-огород – аптека!».

– Вот видишь: спорыш, – вспоминал дед Игнат его наставления, – трава соби и трава, а як прыпыче в животи, так пый йии настой вмисти с ромашкою. А цэ – подорожнык, всяку рану личэ, а ось цвиток-васылек, вин от водянки, та ще от глаз, от сэрця… (5)

– Атож, думаешь, чого цэ наши люды так борщ люблять? – вопрошал дед Игнат с хитрецой и наставительно разъяснял: – А потому, шо в борщи кладэця почты вся аптека! Шо ны возьмы, всэ от чогось помогае! (6)

И он уверял, что свекла («буряк») лечит головные боли, и при насморке помогает, морковь – от малокровия, при ожогах и ранах ее сок – отличное средство, лук («цыбуля») – от горла, при кашле и при головокружениях. Капуста – печенку лечит, желудочные боли усмиряет, картошка тоже голове помощница, настраивает ее на ясность. «Та сама борщева юшка – кысла, – говорил дед, – а кыслота убывае вси хворобни мокробы-микробы»… (7)

Дед Игнат в этом месте своих воспоминаний обычно отвлекался и поучал нас, его внуков, как надо творить настоящий кубанский борщ. Именно «творить», потому что иначе не назовешь священнодействие, в результате которого и созидается та самая царь-еда, что зовется борщом. И чтобы, значит, обязательно с салом, так как «бэз свынячого тила нэ бувае дила»! Это в щах и таракан – мясо, в борщах же сало может заменить и дополнить и говядину, и дичь, и все такое прочее. Для борща казак женится, для сала живет и крутится! «Хоть шось (8), абы борщ!» – говаривали станичники-черноморцы.

– Само собой, – говаривал дед Игнат, – шо кажда хозяйка варэ борщ чуть-чуть иначе, чуть-чуть по-своему, и скилькэ на Кубани хозяек, стилька и разных борщей. Но всэж основа одна – шоб всэ, шо полагаеця, було в той борщ положэно, и нэ гуртом, всэ сразу, а по давно опробованному порядку, а нэ то одно разварыця, а другэ нэ свариця.

По его словам, цыбуля должна чуть-чуть распуститься, бурак смягчиться, а капуста – похрустывать на зубах. Тут хозяйка – не повариха, а капельмейстер в добром оркестре, который вводит в действие каждый инструмент в нужный момент. А ну как все задудят разом и изо всех сил! Что это будет за музыка? Одному дудочнику или барабанщику-довбышу, может, капельмейстер и не нужен, а оркестр без него – сирота. Так вот, какой-нибудь кулеш или каша-пшенка и есть тот дудочник, а борщ – оркестр… Борщ, в конечном счете – симфония, опера!

И это обычный, будничный борщ, даже, может, постненький, – а сколько он требует заботы, внимания и способностей его созидателя. А если праздничный, торжественный Его превосходительство Борщ с большой буквы, – допустим, на курином бульоне с раковыми шейками, или допустим, из красной рыбы?

А как он красив, настоящий золотисто-оранжевый кубанский борщ – загляденье! А запах! Аромат! Бывает, идет казачина по улице, и за полтора квартала от родной хаты чует тот запах, а соседи по всей округе говорят: «Опять Лукьяновна свой борщ маракует! Творит, варит…».

И при всем своем неподражаемом смаке и красоте, тот борщ – це-леб-ный! В нем каждая былинка-травинка, каждая овощинка – пагуба для хворобы и благодать для здоровья. Вот почему у нас любят тот борщ, справленный-исполненный все одно как по нотам.

Как вспоминал дед Игнат, в те стародавние времена батька не звали обедать, звали «йисты борщ», или «борщевать». И батько Касьян сажал семью за круглый «стилэц», выскобленный до желтизны. В центре устанавливался «чавун» с борщом и солонка с солью, почетное место занимали чеснок и перец. Перед каждым едоком – «черепьяна мыска». Эти миски тоже были касьяновым нововведением – до того все ели из общего чугуна… Хлеб нарезал «добрыми шматкамы» сам хозяин дома, для чего имелся специальный нож, ни для чего другого не применявшийся. Борщ по мискам разливала хозяйка, или, как тогда говорили, – «насыпала», ибо борщ обязательно был густым настолько, чтобы ложка в нем стояла «стырчмя». Если борщ случался с мясом, что было, кстати, не часто, она же клала каждому в миску его «порцион». Она же «подбивала» (забеливала) борщ сметаной.

Окинув строгим взором собравшихся, и убедившись, что все на местах, батько еще раз крестился и говорил: «С Богом!», и трапеза начиналась. Разговаривать за борщом не дозволялось, как и чавкать, «шмыгать носом», сморкаться и т.д. К концу трапезы батько задавал вопросы, мог пошутить, что-нибудь рассказать. Второго блюда после борща, особенно, если он был с мясом, обычно не полагалось. Исключение бывало во время косовицы и обмолота – усиленная работа предполагала усиленное питание, и борщ дополнялся кашами, варениками, свежими овощами, неизменным салом. Такой борщ назывался «женатым». Борщ без каши – вдовец, говорили казачки, а каша без борща – вдова… Каждый обед заканчивался «взваром» – компотом, чем-нибудь «ласенькым», то есть вкусненьким (фруктами, киселем и т.п.).

Батько Касьян ввел в семье обычай чаевничать-самоварничать. Первые годы его соседи и случайные гости удивлялись: что это вы – не москали, а пьете чай…

Чай пили по утрам и вечерам, по воскресеньям самовар не остывал весь день. А в зимнее время, когда ночи были длинными, батько Касьян, уже, бывало в годах, вставал посреди ночи, разводил большой самовар, жарил яичницу на сале, будил семейство:

– Вставайте, сони, подкрепимся, горячую воду погоняем… А то, мол, до утра с голодухи ноги протяните! Оно и не справедливо: день короткий, а едят три раза, ночь же длинная – и никаких харчей!

Для чая батько Касьян приносил воду с «Бузинового» родника, что бил из земли в полуверсте от «млына» на берегу Ангелинского ерика. Та вода, по его мнению, была специально создана для чая – особой чистоты и особой вкусноты. А любимой присказкой батьки Касьяна была: чай – не водка, много не выпьешь! А на деле выпивали того чая самовара по два зараз… И любил также рассказывать, как его угощал своим чаем старый калмык где-то в астраханских степях. Тот чай заваривался на каких-то необыкновенных травах с коровьим маслом и солью – не питие, а харч, вроде нашего борща. Хозяин-калмык, наливая казаку-кубанцу медную пиалу-пляшечку, приговаривал: «чай пиешь – арел летаешь, водка пиешь – земля валяешь! Гроши есть – базар гуляешь, грошей нет – юрта сидишь!».

Весной и осенью любил Касьян чаевничать на «бикете». Так он называл деревянную башню саженей в десять, которую соорудил в дальнем углу сада. Для чего была вымахана та башня-«бикет», никто не знал, а когда, случалось, спрашивали о том у Касьяна, он, ухмыляясь, отвечал: «Отож шоб вы зналы: умным дуракам – школа!».

Скорее всего, она, та башня, напоминала ему недавно отмершую казачью службу на пикетах – «бикетах», как их именовали черноморцы. Службу тяжелую, опасную, и в то же время памятную казачкам не только своими невзгодами-тяготами, но и боевой вольницей, «казакуванием».

А обзор с того сооружения был чудный – впереди простирались поля, поля, с курганами-«могилами», а с другого бока – плавни, заросшие камышом, рогозом, кугой…

Батько Касьян поднимался на свой «бикет» с малым самоваром и обозревая округу, гонял чаи на свежем воздухе. Благодать…

Может, в этом и была некая школа. И умным, и не очень.

  1. А еще про моего отца ходил слушок, что водился он с нечистой силой... Так то все брехня и бабские сплетни-недодумки! Просто он был человек пытливый и хитроумный, не в пример другим.
  2. ровненькая и беленькая.
  3. неужели.
  4. Там, на небесах, думаю, не дураки сидят. Знают, что делают. Это мы здесь, внизу, по своей недоразвитости грешим, баламутимся, не признаем других людей за людей, преследуем их, бьем... А они нас... И не будет нам за то прощенья возможно до самого страшного суда...
  5. Вот видишь – спорыш. Трава себе и трава. А как припечет тебе в животе, так пей ее настой вместе с ромашкой. А это – подорожник, лечит всякую рану, а вот цветок-василек, он от водянки, а еще от глаз, от сердца...
  6. А то, думаешь, почему это люди так борщ любят? А потому, что в борщ кладется почти вся аптека. Что ни возьми, все отчего-то помогает.
  7. Да и сама юшка борща – кислая. А кислота убивает все болезненные мокробы-микробы.
  8. хотя что-нибудь.

Комментарии:



Разрешённые теги: <b><i><br>